Ей рано пришло в голову, что в ее положении - положении молодой особы, проводящей в замкнутом пространстве жизнь морской свинки или сороки, - она должна была бы знать очень многих людей, но они бы не узнали ее. Это делало ее чувство еще более живым - хотя и крайне редким и всегда, даже тогда, когда возможности для этого были очень ограничены, - когда она видела, как входит кто-то, кого она знала снаружи, как она это называла, кто-то, кто мог бы что-то добавить к низости ее работы. В ее обязанности входило сидеть там с двумя молодыми людьми - другим телеграфистом и кассиром; следить за "эхолотом", который всегда был наготове, раздавать марки и почтовые переводы, взвешивать письма, отвечать на глупые вопросы, давать мелочь и, больше всего на свете, с утра до вечера считать слова, бесчисленные, как морской песок, - слова телеграмм, отправляемых с утра до вечера, через щель, оставленную в высокой решетке, через загроможденную полку, от трения о которую у нее болело предплечье. Эта прозрачная ширма, отгороженная или загороженная изнутри, в зависимости от того, на какой стороне находится узкий прилавок, от которого зависит судьба человека, - самый темный угол магазина, в котором зимой царит постоянный ядовитый газ и всегда есть ветчина, сыр, сушеная рыба, мыло, лак, парафин и другие твердые вещества и жидкости, которые она прекрасно узнавала по запахам, не соглашаясь знать их по названиям.